Полет показался Бруку бесконечным. Летучая развалина вибрировала так, что ныли зубы. Аптечки, огнетушители, надписи на контейнерах, красные аварийные плафоны — все дрожало и расплывалось, точно в жарком мареве. То и дело накатывала невесомость и тогда желудок недвусмысленно сообщал, что желал бы избавиться от излишне плотного завтрака, но уже в следующее мгновение тело придавливала свинцовая плита, воздух становился вязким, как тесто, и ряды контейнеров заслоняла красная пелена, чуть разбавленная прозрачными червячками.

В какой-то момент пытка прекратилась: челнок заложил глубокий вираж, а когда палуба выровнялась, свечение плазмы на экране сменилось солнечным светом. Зажужжали серводвигатели, выдвинулись атмосферные плоскости, и на смену грохоту пришел ровный успокаивающий гул. Ослабив ремни, Брук приник к экрану. Тяжелую машину изредка потряхивало. Мимо проносились клочья облаков, оставляя на оптических сенсорах тающие струйки влаги. Потом облака кончились, тряска прекратилась, и далеко внизу Брук увидел землю: ровную, как стол, пустыню всех оттенков охры с синей каймой гор на горизонте.

Так вот ты какая — планета Луакари!

Челнок быстро снижался, и пейзаж внизу уже не казался гладким. Стали видны барханы, рыжие зубья скал и сверкающие пятна солончаков. На земле, словно сеть кровеносных сосудов, проявились русла пересохших рек. На горных вершинах показались белые шапки. Под крылом промелькнуло шоссе с крохотными блохами-автомобилями, ярко блеснула тоненькая жилка трубопровода. К небу потянулись тонкие иглы городских башен, но прежде чем Брук успел удивиться отсутствию защитного силового пузыря над домами, город унесся назад и сгинул за кормой. И тут же, будто в качестве компенсации, на горизонте засияла полоска расплавленного серебра. Море.